Медицинскую сестру позвала соседка к ребенку 7 лет

Они были похищены в далеком 2000 году. На тот момент Екатерине было всего 14 лет, а Елене — 17. В бункере пленницы провели почти 4 года. Все это время «дядя Витя», который в советское время был слесарем и считался одним из лучших работников предприятия, насиловал своих жертв. А когда узницы проявляли строптивость, преступник морил их голодом, бил резиновым шлангом, разбрызгивал по комнате слезоточивый газ. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», —эту цитату мыслителя Данте Алигьери однажды привел садист девушкам. Однако их надежда не умерла. Чудом рабыням удалось спастись. Истязатель отправился за решетку, как тогда казалось, на долгие годы.

В преддверии возможного освобождения Виктора Мохова РЕН ТВ публикует большое интервью жертвы маньяка Екатерины Мартыновой.

— Вам приходится вспоминать о времени, проведенном в заточении у Мохова?

— В данный момент мне приходится это вспоминать. Мы работаем над книгой с датским писателем. Приходится вспоминать бытовые моменты для того, чтобы передать их в книге. Сейчас это важно.

— Время лечит или нет?

— Думаю, что время всегда лечит. Я не исключение. 17 лет назад, когда я вернулась домой, у меня было совсем другое настроение — была не адаптирована. Я как заново родилась. С годами уже привыкла к нормальной жизни, сейчас чувствую себя полностью здоровым и счастливым человеком без каких-либо «но».

— У Вас детишки сейчас?

— У меня двое детей, сын и дочь, семи и пяти лет, практически погодки. Я всегда хотела, чтобы у меня сначала появился сын, а через какое-то небольшое время — дочка. Все получилось, Господь мне помог.

— Можете вспомнить тот день, когда Вы оказались в машине Мохова? Вы пошли с Леной на дискотеку. Что было дальше?

— Мы поехали на дискотеку на троллейбусе, как сейчас это помню. Для меня это была первая вылазка в город, в центр. Я не сказала об этом родителям. Да и вообще не планировала туда ехать. Просто услышала от сестры, что она собирается. Так получилось, что сестра не смогла, а Лена меня позвала с собой. Я согласилась, сказала маме, что пошла гулять. После дискотеки нужно было возвращаться домой. Общественный транспорт тогда ходил плохо, время было уже ближе к десяти. Лена мне сказала, что мы вряд ли сейчас уедем, тем более было очень много народа, это массовая бесплатная дискотека, приуроченная к празднику «Вера, Надежда, Любовь». Мы сели в машину Мохова. Конечно, это была ошибка, но в тот момент я не думала ни о чем плохом, в такой ситуации оказалась впервые. Единственное мое оправдание — мой юный возраст. Так получилось, к сожалению. Я думала, что мы спокойно доедем до дома. Он взрослый человек, привыкла, что взрослые всегда помогают. Я росла в среде, где взрослые всегда были добрые, никакого подвоха, естественно, не ждала.

— Елена Бадукина, которая представилась «парнем Лехой», вместе с Моховым была в машине. Вы ее видели в тот период, когда находились в подвале?

— Я ее видела только один раз в тот злополучный вечер. И потом уже на следствии. Когда нас освободили, я была в сильном шоке, что на самом деле это женщина, у меня даже мысли такой не было.

— Вы помните, как очутились в подвале? Вы находились без сознания?

— Я помню. До того, как оказалась в бункере, происходило много жутких вещей. Была в подавленном психологическом состоянии, сломленная. Пребывала в сознании, но нельзя сказать, что была в полном здравии. Меня сначала напоили снотворным, потом угрожали, потом меня изнасиловали. Когда меня спускали в подвал, уже не могла сопротивляться. Это уже было последней точкой.

— Помните первые свои ощущения, когда очнулись в подземелье?

— Осталась там одна. Долго не могла уснуть. Потом получилось. Очень устала, была измучена. Проснулась от звука открывающегося люка. Туда залезла Лена, потом залез Мохов. Я думала, что это все странная ситуация, думала, что мы сейчас все поднимемся наверх, что нас отпустят. В итоге он поднялся и закрыл все замки. Каждый раз, когда он приходил, думала, что вот-вот он нас отпустит. Такого же не может быть, что мы здесь останемся. По истечении 3-4 месяцев уже точно поняла, что добровольно Мохов замки не откроет, либо нам надо что-то делать, либо нас найдут. Но точно поняла, что он не отпустит.

— Лена была подругой сестры, Вы с ней тесно не общались?

— Я ее видела второй раз в жизни. Сестра с ней училась, они как раз только поступили в техникум, были знакомы всего две недели, но сдружились, сладились. Сестра для меня всегда была авторитетом, ее подруги были моими подругами. Хотела всегда равняться на свою сестру.

— Как проходили Ваши дни в заточении?

— Я начала писать стихи. У меня написано практически 400 стихотворений. Я рисовала, читала книги, если их Мохов приносил. Они были библиотечные, со штампами. Он их не возвращал, наверное, в то время, когда учился. Все эти книги, которые он брал для учебы, попали к нам в подвал. Меня очень увлекало чтение. Быстрее пролетало время. Очень отвлекало, я погружалась в книги, становилось чуть легче.

— А в бытовом плане? Готовка на Вас была?

— Мы все делали вместе, это было необходимо для того, чтобы выжить.

— То есть готовую еду он Вам не давал, Вы сами все делали?

— Да, были овощи в основном, крупы. Все по минимуму.

— Скудная еда?

— Да.

— А как Вы понимали, что наступило утро?

— Сначала мы не понимали, утро или вечер. Потом спрашивали у Мохова, какое сегодня число, который час. Он говорил, хотя, в принципе, мог и соврать. Потом он принес нам календарик и часы. Мы уже могли ориентироваться.

— Туалет находился в подземелье? Душ как принимали?

—Никаких удобств там не было, туалет — это обычное ведро, душ — это пару канистр с теплой водой. Он приносил их очень редко, был тазик.

— «Дядей Витей» Вы его называли. Это он сам попросил?

— Нет, мы начали так его называть, потому что он был нас старше. Я не могла просто к нему обращаться по имени. Так воспитана. Для меня было неприемлемым называть старого дядьку по имени.

— Как часто он спускался к Вам в подвал?

— Сначала это происходило редко, мог прийти один раз в два или три дня. В какой-то момент он стал приходить каждый день. А мог и пропустить два или три дня. Однажды он не приходил дней пять. У нас к тому моменту закончилась вода, мы не понимали, что нам пить, думали, что вообще не придет. В последний критический момент он пришел. Такое происходило несколько раз. Было очень страшно, мы не могли добыть себе воду. Были заживо погребенными.

— Он применял силу? Запугивал Вас? Оказывал моральное давление?

— В самом начале он требовал, чтобы я вышла к нему в предбанник. Я не пошла, сказала, что лучше умру, что не хочу испытывать это повторно. Тогда он взял ножик и залез к нам в бункер. Лена начала меня защищать, встала передо мной: «Давай я пойду вместо нее». В итоге она наткнулась на нож, которым он размахивал, порезала палец. Он схватил меня за шиворот и вытащил к себе… Конечно, после этого было страшно, понимали, что он может и ножом воспользоваться, и силу к нам применить. Старались подчиняться, чтобы не нарваться на эту агрессию.

— Когда он начал выпускать Вас на улицу?

— Это было несколько раз перед нашим освобождением. А так он где-то раз в неделю позволял дышать свежим воздухом через окошко, которое ведет на улицу.

— А в огород не выпускал?

— Нет, в газетах я читала много раз об этом, в передачах говорили об этом. Мы не гуляли по огороду, естественно, этого не было. Если была бы такая возможность, то мы бы, возможно, сбежали. Как это так, гулять по огороду? Там люди увидят, хоть у него и большой участок. В любом случае нас кто-то бы заметил, я бы просто побежала. Дышали через окошко, он крепко сжимал наши руки, чтобы мы не смогли убежать.

— Елена трижды беременела от Мохова. Вы принимали роды? Говорят, что Мохов какую-то специальную литературу приносил.

— Мне пришлось принимать роды, потому что кроме меня сделать это было некому. В таких экстремальных условиях Лена справлялась сама. Мне нужно было просто принять ребенка, навыков у меня не было, я не знала, что делать. Вот начались у нее роды, она рожает. Я не прилагала никаких усилий. Единственное — перерезала пуповину. Она сама не могла этого сделать. И укрывала ребенка, чтобы он не замерз.

— Это он Вам сказал принимать роды?

— Да, он понимал, что Лене нужно рожать. Принес медицинскую книгу по акушерству. Там были непонятные фразы. Он сказал: «Вот, изучай, ты скоро будешь принимать роды». Естественно, я не изучала, дня за 2-3 до родов открыла книгу, но ничего не поняла. Не могла поверить, что Лена действительно будет рожать здесь, думала, что все разрешится само собой. В итоге эти дни наступали, она рожала. Из медикаментов у нас была только перекись водорода, вата.

— Какая дальнейшая судьба у этих детей?

— Он их забирал. Первого ребенка забрал, когда мы спали, подсыпал нам в воду снотворное. Второго ребенка Лена отдала сама, он прожил с нами четыре месяца. Лена уже понимала, что он может не выжить, у нее не было молока, у него не было свежего воздуха. Она сама его отдала, сказала, чтобы Мохов его куда-нибудь подбросил, чтобы его нашли, чтобы он выжил. Он относил их в подъезды жилых домов, их там находили. С детьми, слава Богу, все хорошо. Я знаю, что их усыновили, они уже совершеннолетние.

— А третья беременность была?

— Да, Лена была на 8-м месяце, когда нас освободили. Она родила, насколько я знаю, мертвую девочку. Она не выжила, потому что у Лены уже здоровье было подорвано.

— На допросах Мохов рассказывал, что дарил Вам подарки, действительно ли было такое?

— Он знал, когда у нас дни рождения. У нас, естественно, происходил какой-то диалог. Когда мне исполнялось 15 лет, он впервые спросил: «Может быть, тебе что-то принести?» Я ответила: «Единственное, что мне нужно, – отпустите меня домой». Потом уже, конечно, я просила альбомы, краски, гуашь, карандаши, все в таком духе, тетради, ручки, чтобы писать стихи. Это он и называл «подарками».

— А до этого Вы рисовали?

— Нет, только в школе на рисовании.    

— А Лене что он дарил? Вроде самоучитель по английскому языку?

— Нет, там чисто случайно в стопке книг оказался самоучитель по английскому языку. Она по нему занималась.

— Как Вы думаете, намеревался ли Мохов убить Вас? Говорят, что он трусом был, что не способен был убить.

— Возможно, он и трус, не могу сказать, трус он или нет. Вообще не могу ничего сказать про его личные качества, он был для меня абсолютно закрытым человеком. Только он знал, что мы в бункере. Если бы мы ему надоели или бы возникли другие причины, то ему, в принципе, не составило бы труда нас отравить или просто оставить в подвале, не приходить туда. Мы сами бы от жажды умерли. Думаю, если бы не счастливый случай, если бы не записка, которую я подбросила, то, наверное, год, два и действительно нас не было бы в живых. Пришел бы такой момент, уверена в этом.

— Предпринимали ли Вы попытки бежать?

— Нет, у нас даже не было моментов для бегства и спасения. Был единственный момент, за который мы ухватились. В итоге спаслись. Он сказал, что я племянница его, повел меня к студентке-квартирантке, которая снимала у него комнату.

— Можете подробнее об этом рассказать?

— Это была середина апреля, может быть, конец апреля 2004 года. Он пришел вечером и сказал, что на выходных я пойду с ним в гости к его жиличке, студентке Алене. Пояснил, что хочет к ней подобраться, поближе познакомиться для воплощения своих грязных идей. Конечно, с одной стороны, мне стало неприятно, по-человечески жалко эту девушку, понимала, что он хочет, с другой стороны, понимала, что окажусь на воле, наверху, будет возможность контактировать с другим человеком. Это было счастье, в которое я не могла поверить. Я оделась, и мы пошли к Алене. Заранее с Леной написали записки, спрятали их в мои волосы, в пучок. Поймала момент, когда мы были в комнате, достала записку и подбросила ее в подкассетник.

— А что там было написано?

— Мы написали информацию о себе, имена, адреса, годы рождения. Указали, где мы находимся, без указания конкретного адреса, так как мы не знали. Просто написали: «Виктор Мохов, город Скопин». Мы обращались конкретно к Алене. Кроме нее никто бы не нашел. Мы сказали, что человек, у которого она снимает комнату, держит нас под гаражом в бункере. Записка была маленькая, буквально треть тетрадного листа. Лена передала убористым почерком всю информацию о нас.

— Она не сразу обнаружила записку?

— Где-то через две с половиной недели нас нашли.

— Алену Вы потом видели? Общались?

— Не видела ее ни разу, на суде ее не было. Знаю, что к ней поступало много предложений дать интервью, сняться в сюжетах, чтобы рассказать обо всем. Но она полностью закрыта от журналистов. Как мне сказали, она очень боится слухов и пересудов. У нее было единственное желание, чтобы ее оставили в покое и не упоминали в этом контексте.

— А как проходила Ваша реабилитация? Елена обращалась за помощью в психоневрологический диспансер, а Вы обращались за помощью специалистов?

— Нет, но мне дали психолога, и я пошла. Не из-за того, что мне хотелось психологически излечиться. В принципе, дома, рядом с родными чувствовала себя нормально. Мама сказала: «Идем, возможно, тебе станет легче». Я пошла, но это был единственный прием, он мне очень не понравился. Доктор начала мне задавать вопросы о том, что со мной произошло, не было никакой деликатности. Для меня это был человек, которому просто интересно, что со мной случилось. Вокруг меня были десятки людей, которым я рассказывала, что произошло, журналисты, телевизионщики просто хотели от меня информации. Я считала, что психолог должен работать по-другому. Либо мне специалист такой попался, либо я не была готова раскрыться.

— Испытывали трудности в общении с людьми? 

— Постепенно начала вводить общение в свою жизнь. Сначала это были родные. Потом это были мои две лучшие подруги. Постепенно начала общаться с незнакомыми. Это планомерно все происходило. Для меня все казалось непривычным. Каждое утро я просыпалась с улыбкой. Была счастлива, что я дома. Это чувство счастья мне помогло побороть трудности адаптации, помогло плавно влиться в нормальную жизнь. 

— Вы доучились в школе? 

— Я поступила в вечернюю школу. 10-11 класс там окончила. На тот момент мне было 18-19 лет, самая взрослая в классе. С упорством училась, у меня была цель поступить в институт. Поступила, отучилась на менеджера. В данный момент не работаю, я в декрете. Не работаю уже 7 лет, у меня дети, так сложилось, что мне сейчас работать не надо. Сейчас моя работа – это книга. 

— После освобождения как к Вам отнеслись друзья, соседи? Не было пересудов, перешептываний за спиной? 

— Мои близкие подруги со мной общались как будто ничего и не произошло. Очень благодарна им за это. Все было хорошо. Что касается соседей, да, конечно, были разговоры обо мне. Но в глаза ничего не говорили. Мои же подруги и передавали, что обо мне говорят. Было неприятно. Есть разные люди, для всех не будешь хорошей, оправдываться я не собиралась. Со временем все сошло на нет. Сейчас я активно снимаюсь на телевидении, хочу донести до женщин, что надо держаться, надо жить, надо стараться. Хочу поддержку оказывать женщинам, которые столкнулись с насилием и непониманием. 

— Анализируя жизнь в бункере, что Вам помогло не покончить с собой?

— Мой возраст, у меня была гибкая детская психика, я могла подстраиваться под ситуации. Сейчас в этой ситуации я бы не выжила. У меня уже жизнь сложилась, а тут она обрывается. Тогда, в 14 лет моя жизнь только начиналась. Я знала, что у меня все впереди. 

— Вы действительно сейчас дома плотно не закрываете шторы? 

— Да, это так. Это, наверное, единственное, что осталось оттуда, из бункера. Это не боязнь, скорее неприятие полной темноты, мне становится некомфортно. Когда мы задергиваем шторы, я всегда оставляю просвет, чтобы видеть, что есть небо, что я нахожусь на земле. 

— А с Еленой Вы общаетесь? Как сложилась ее жизнь?

— Я думаю, что ей было тяжелее, у нее бы